Сказка Туве Янссон
" В конце ноября "
Глава 16

       На другой день Снусмумрика пригласили на воскресный обед. В четверть третьего гонг Филифьонки позвал всех к обеду. В половине третьего Снусмумрик воткнул в шляпу новое перо и направился к дому. Кухонный стол был вынесен на лужайку, и хемуль с хомсой расставляли стулья.
       — Это пикник, — пояснил мрачно Онкельскрут. — Она говорит, что сегодня мы может делать все, что нам вздумается.
       Вот Филифьонка разлила по тарелкам овсяный суп. Дул холодный ветер, и суп покрывался пленкой жира.
       — Ешь, не стесняйся, — сказала Филифьонка и погладила хомсу по голове.
       — Почему это мы должны обедать на дворе? — жаловался Онкельскрут, показывая на жирную пленку в тарелке.
       — Жир тоже нужно съесть, — приказала Филифьонка.
       — Почему бы нам не уйти на кухню? — затянул опять Онкельскрут.
       — Иногда люди поступают, как им вздумается, — отвечала Филифьонка, — берут еду с собой или просто не едят! Для разнообразия!
       Обеденный стол стоял на неровном месте, и хемуль, боясь пролить суп, держал свою тарелку двумя лапами.
       — Меня кое-что волнует, — сказал он. — Купол получается нехорошим. Хомса выпилил неровные доски. А когда их начинаешь подравнивать, они получаются короче и падают вниз. Вы понимаете, что я имею в виду?
       — А почему бы не сделать просто крышу? — предложил Снусмумрик.
       — Она тоже упадет, — сказал хемуль.
       — Терпеть не могу жирную пленку на овсяном супе, — не успокаивался Онкельскрут.
       — Есть другой вариант, — продолжал хемуль, — можно вовсе не делать крышу. Я вот тут сидел и думал, что папа, может быть, захочет смотреть на звезды, а? Как вы думаете?
       — Это ты так думаешь! — вдруг закричал Тофт. — Откуда тебе знать, что папа захочет?
       Все разом перестали есть и уставились на хомсу.
       Хомса вцепился в скатерть и закричал:
       — Ты делаешь только то, что тебе нравится! Зачем ты делаешь такие громоздкие вещи?
       — Нет, вы только посмотрите, — удивленно сказала Мюмла, — хомса показывает зубы.
       Хомса так резко вскочил, что стул опрокинулся, и, сгорая от смущения, хомса залез под стол.
       — Это хомса-то, такой славный, — холодно сказала Филифьонка.
       — Послушай, Филифьонка, — серьезно заявила Мюмла, — я не думаю, что можно стать Муми-мамой, если вынесешь кухонный стол во двор.
       И Филифьонка вскипела.
       — Только и знаете: "Мама — то, мама — это"! — кричала Филифьонка, вскакивая из-за стола. — И что в ней такого особенного? Разве это порядочная семья? Даже в доме не хотят наводить чистоту, хотя и могут. И даже самой маленькой записочки не пожелали оставить, хотя знали, что мы... — Она беспомощно замолчала.
       — Записка! — вспомнил Онкельскрут. — Я видел письмо, но куда-то его запрятал.
       — Куда? Куда ты его запрятал? — спросил Снусмумрик.
       Теперь уже все встали из-за стола.
       — Куда-то, — пробормотал Онкельскрут. — Я, пожалуй, пойду опять ловить рыбу, ненадолго. Этот пикник мне не нравится. В нем нет ничего веселого.
       — Ну вспомни же, — просил хемуль. — Подумай. Мы тебе поможем. Где ты видел письмо в последний раз? Подумай, куда бы ты его спрятал, если бы нашел сейчас?
       — Я в отпуске, — упрямо ответил Онкельскрут, — и я могу забывать все что хочу. Забывать очень приятно. Я собираюсь забыть все, кроме некоторых мелочей, которые очень важны. А сейчас я пойду и потолкую с моим другом — предком. Он-то знает. Вы только предполагаете, а мы знаем.
       Предок выглядел так же, как и в прошлый раз, но сейчас у него на шее была повязана салфетка.
       — Привет! — сказал Онкельскрут, покачав головой и притопывая. — Я ужасно огорчен. Ты знаешь, что они мне сделали? — Он немного помолчал. Предок тоже покачивал головой и притопывал. — Ты прав, — продолжал Онкельскрут, — они испортили мне отпуск. Я, понимаешь, горжусь тем, что мне удалось так много всего забыть, а теперь вдруг, извольте, велят вспомнить! У меня болит живот. Я так зол, что у меня заболел живот.
       В первый раз Онкельскрут вспомнил про свои лекарства, но он забыл, куда их подевал.
       — Они были в корзинке, — повторил хемуль. — Он говорил, что лекарства у него в корзинке. Но корзинки в гостиной нет.
       — Может быть, он забыл ее где-нибудь в саду, — сказала Мюмла.
       — Он говорит, что это мы виноваты! — закричала Филифьонка. — При чем тут я? А я-то еще угощала его горячим смородиновым соком, который ему так нравится!
       Она покосилась на Мюмлу и добавила:
       — Я знаю, что Муми-мама подогревала сок, когда кто-нибудь болел. Но я все-таки сварила его на всякий случай.
       — Прежде всего я прошу всех успокоиться, — заявил хемуль, — и я скажу, что каждому нужно делать. Стало быть, речь идет о бутылочках с лекарствами, бутылочке коньяка, письме и восьми парах очков. Мы разделим сад и дом на квадраты, и каждый из нас...
       — Да, да, да, — поддакнула Филифьонка. Она заглянула в гостиную и с тревогой спросила: — Как ты себя чувствуешь?
       — Неважно, — отвечал Онкельскрут. — Как можно себя чувствовать, когда тебе предлагают суп с жирной пленкой и не дают ничего спокойно забывать? — Он лежал на диване, укрывшись целым ворохом одеял, на голове у него была шляпа.
       — Сколько тебе лет, собственно говоря? — осторожно спросила Филифьонка.
       — Умирать я пока не собираюсь, — весело заявил он, — а тебе-то самой сколько лет?
       Филифьонка исчезла. Повсюду в доме открывались и закрывались двери, из сада доносились крики и беготня. Все думали только об Онкельскруте.
       "Эта корзинка может оказаться где угодно", — думал Онкельскрут беспечно. В животе у него больше не крутило.
       Вошла Мюмла и примостилась к нему на край дивана.
       — Послушай, Онкельскрут, — сказала она, — ты такой же здоровый, как я. Ничего у тебя не болит, сам знаешь.
       — Возможно, — отвечал он. — Но я не встану до тех пор, пока мне не устроят праздник. Совсем маленький праздник для такого пожилого, как я, и который справился с болезнью!
       — Или большой праздник для Мюмлы, которая хочет танцевать! — тактично добавила Мюмла.
       — Ничего подобного! Огромный праздник для меня и предка! Он уже сто лет ничего не праздновал. Сидит себе в шкафу и горюет.
       — Если ты веришь этому, значит, можешь верить чему угодно, — сказала Мюмла, ухмыляясь.
       — Нашел, нашел! — закричал за окном хемуль. Двери распахнулись, все сбежались в гостиную, сгорая от любопытства. — Корзина была под верандой! — радостно объяснил хемуль. — А лекарство стояло на другом берегу реки.
       — Ручья, — поправил Онкельскрут. — Сначала подайте мне лекарство.
       Филифьонка налила ему капельку в стакан, и все внимательно следили за тем, как он пьет.
       — Может, ты съешь по одной таблетке из каждого пакетика? — спросила Филифьонка.
       — И не собираюсь, — ответил Онкельскрут и со вздохом откинулся на подушки. — Только не вздумайте говорить мне неприятные вещи. Я все равно не смогу окончательно выздороветь, пока мне не устроят праздник...
       — Снимите с него ботинки, — сказал хемуль. — Тофт, сними с него ботинки. Это первое, что нужно сделать, когда болит живот.
       Хомса расшнуровал Онкельскруту ботинки и снял их. Из одного ботинка от вытащил скомканную белую бумажку.
       — Письмо! — закричал Снусмумрик. Он осторожно расправил бумажку и прочитал: "Будьте добры, не топите кафельную печь, там живет предок. Муми-мама".